Письмо А.Н.Леонтьева 1932 года

[laniana.livejournal.com]

Недавно я искала его в интернете и не нашла. Поэтому решила что стоит выложить. Оригинал опубликован: Психологический журнал. Том 24, номер 1, 2003, стр. 14-21


МИФ О РАЗРЫВЕ: А.Н.ЛЕОНТЬЕВ И Л.С.ВЫГОТСКИЙ В 1932 ГОДУ

До сих пор одной из наиболее спорных и болезненных точек в истории отечественной психологии является произошедшее в начале 1930-х годов расставание между Л.С.Выготским и А.Н.Леонтьевым, выразившееся в отъезде А.Н.Леонтьева на несколько лет в Харьков. В Харькове А.Н.Леонтьев возглавил одновременно несколько научных подразделений и начал вместе с группой молодых психологов исследования, которые привели к возникновению того, что впоследствии получило название Харьковской группы или школы и формированию теоретических и экспериментальных основ общепсихологической теории деятельности, связываемой прежде всего с именем А.Н.Леонтьева.
Сам факт этого отъезда ставит по меньшей мере два вопроса, которые активно дискутируются в историко-научной и мемуарной литературе.

Первый вопрос исторический – это вопрос о причинах и корнях этого расставания, о том, сопровождалось ли оно разрывом или конфликтом. Имеющиеся свидетельства противоречивы и мифологичны. Сам А.Н.Леонтьев, отличавшийся сдержанностью, вообще никогда не упоминал ни о каких расхождениях. Не упоминает ни о чем подобном в своих мемуарах А.Р.Лурия, а также его дочь Елена, книга которой в силу исторических обстоятельств гораздо более подробна и откровенна, чем полуофициальная автобиография самого Александра Романовича . Наиболее существенный из имеющих широкое хождение мифов гласит, что “харьковчане” начисто отказались от теоретического наследства Выготского, резко противопоставив свои взгляды “культурно-исторической” теории, и что в начале 1930-х годов возникло научное и человеческое противостояние Выготского и харьковской группы во главе с Леонтьевым. В свете этого мифа отъезд А.Н.Леонтьева эмоционально трактуется как предательство. Мы говорим о мифе, потому что нет ни одного свидетельства каких-либо явно или скрыто враждебных либо конкурентных проявлений одного либо другого в адрес друг друга.
В частности, в этом мифологическом духе история взаимоотношений Льва Семеновича и Алексея Николаевича изложена в книге Г.Л.Выгодской и Т.М.Лифановой о Выготском. Со слов жены Выготского Р.Н. Смеховой Гита Львовна рассказывает, что якобы в конце 1933 или в самом начале 1934 года Алексей Николаевич написал из Харькова письмо Лурии, “в котором было что-то вроде того, что Выготский — это пройденный этап, вчерашний день психологии, и предлагал Александру Романовичу сотрудничать без Выготского. Александр Романович сначала согласился, но потом, видимо, передумал, пришел к отцу (он в это время был нездоров) и показал ему это письмо. Отец написал Леонтьеву резкое письмо. Он очень тяжело переживал случившееся, рассматривая это не только, а быть может и не столько как личное предательство, сколько как измену общему делу... Мне думается, что это переживание усугублялось тем, что это было сделано не с открытым забралом, а за его спиной... Не знаю, виделись ли отец и А.Н.Леонтьев после этого, но знаю, что отношения у них не восстановились...” .

Рассказ этот невероятен по нескольким причинам. Во-первых, характер отношений между Выготским и его учениками, ясный хотя бы из приведенной ниже переписки Леонтьева с Выготским, делал невозможным поступки вроде приписанного здесь Леонтьеву — пафос письма А.Н.Леонтьева как раз в неоднократно повторяемом желании поговорить напрямую, раскрыть карты, каким бы болезненным ни был этот разговор. Далее, совершенно невозможно, чтобы приглашение Леонтьева работать без Выготского было адресовано именно Лурии: в цитированном выше письме Алексей Николаевич очень резко критикует Александра Романовича именно в плане отношений последнего к “культурной психологии” (как видно из письма Выготского, эту оценку отчасти разделял и он). И наконец, эта версия, мягко говоря, не подтверждается не только публикуемыми ниже письмами, в том числе письмами Л.С.Выготского, но и дальнейшим развитием фактических событий, в которых участвовали все трое: Выготский, Леонтьев и Лурия.

Второй связанный с этим вопрос чисто теоретический – до сих пор нет единства в оценке степени преемственности между теориями Выготского и Леонтьева. Теоретические основы теории деятельности, или деятельностного подхода, А.Н.Леонтьева, основанные прежде всего на работах, выполненных в Харькове, были сформулированы в первом варианте к концу 1930-х гг., когда Выготского уже не было в живых, так что мнение Выготского узнать невозможно. Мнение самого Леонтьева, как и А.Р.Лурия, было однозначным: деятельностный подход – это не новая теория, а естественное развитие идей Выготского; оба до конца жизни относились к Выготскому как зачинателю и лидеру того научного направления, к которому они себя относили. Тем не менее стремление «вычесть» из культурно-исторической теории деятельностный подход, получив «в остатке» «истинного» Выготского, достаточно регулярно встречается в современных публикациях.

Следует сказать, что этот вопрос упирается в критерии, по которым мы судим о том, есть ли преемственность между двумя витками теоретической мысли. В истории науки нередко бывает так, что теоретические взгляды, развиваемые даже одним ученым в разные периоды жизни, настолько различаются, что, не зная, что они принадлежат одному человеку, можно усмотреть в них полную несовместимость. И наоборот: при пристальном анализе можно найти общее даже у авторов из разных идейно-концептуальных лагерей. Во всяком случае, бесспорным всегда было одно: введя много новых теоретических идей, принципов и понятий в процессе развития своих взглядов, изменив многие акценты, А.Н.Леонтьев не отбросил и не оспорил ничего из теоретических взглядов своего учителя. Возможно, даже бесспорно, что идеи Выготского можно было развивать и в других направлениях, отличных от деятельностного, однако никто этого не смог сделать в масштабах, сколько-нибудь сопоставимых с деятельностным подходом, поэтому вопрос о том, «правильно» ли Леонтьев воспринял и развивал идеи Выготского, не имеет смысла. Он их воспринял и развивал, а кто считает, что развивать их следовало иначе, пусть сделает это.

Однако почти все точки над i теперь могут быть поставлены благодаря нашедшемуся в архиве А.Р.Лурия письме Леонтьева Выготскому, которое полностью публикуется ниже. Это длинное письмо было написано в ночь перед окончательным отъездом Леонтьева в Харьков; было известно, что такое письмо существовало, но само оно считалось пропавшим. Поэтому трудно выразить всю степень нашей благодарности Е.Г.Радковской, наследнице и хранительнице архива А.Р.Лурия, нашедшей это письмо в его архиве и передавшей автору данного введения (подготовка публикации к печати выполнена А.А.Леонтьевой и Д.А.Леонтьевым). Это произошло ровно через семьдесят лет после его написания – пятого февраля 2002 года, в день рождения Алексея Николаевича. В свой 29-й день рождения он и писал это письмо.

Сначала обрисуем историко-научный фон, на котором оно писалось это письмо.
Самый конец 20-х годов (и начало 30-х) был ознаменован негативным поворотом в науке, культуре и образовании в целом. Начинают “завинчиваться” идеологические гайки. В гуманитарных науках это выразилось, в частности, в том, что появились ученые и научные направления, объявленные единственно марксистскими (Марр в языкознании, Покровский в истории, Фриче в литературоведении, Маца в искусствоведении), а прочие (в их числе великие лингвисты Щерба и Поливанов, замечательные литературоведы Эйхенбаум, Жирмунский и Шкловский и многие, многие другие) подверглись уничтожающей критике, а порой и репрессиям. В образовании: прекратила свое существование “единая трудовая школа”, созданная усилиями Крупской и Луначарского на концептуальной базе, разработанной Блонским и Выготским. Появилась череда постановлений ЦК ВКП/б/, возвращавших советскую школу к “идеалу” дореволюционной гимназии. В психологии состоялась “реактологическая” дискуссия, в результате которой К.Н.Корнилов в 1931 году потерял пост директора; подверглись ожесточенному идеологическому разносу бехтеревская рефлексология, психотехника (все ее лидеры в дальнейшем были репрессированы), “бихевиоризм” Боровского, наконец, культурно-историческая школа Выготского. Но главный “поворот” был совершен в философии. До 1930 года в борьбе с вульгарным материализмом побеждал материализм диалектический, который представляла так называемая “группа Деборина”, стоявшая у руля философских исследований в СССР (А.М.Деборин был директором Института философии). Но в декабре 1930 года И.В.Сталин лично выступил на партактиве Института красной профессуры, запустив в оборот по адресу деборинцев знаменитый ярлык “меньшевиствующие идеалисты”. Через месяц последовало разгромное постановление ЦК “О журнале “Под знаменем марксизма””. К власти пришли философские недоучки и прямые вульгаризаторы (не стеснявшиеся брать аргументы у раскритикованных ими же механических материалистов), возглавлявшиеся будущими академиками М.Б.Митиным и П.Ф.Юдиным. Деборинцы были уничтожены частью физически (Б.Н.Гессен, Я.Э.Стэн), частью морально (сам А.М.Деборин). Выготский же по своим философским воззрениям был близок к деборинцам и охотно ссылался на Деборина в своих публикациях. К тому же в конце 1920-х — начале 1930-х годов стали одно за другим закрываться, порой с политическим скандалом, научные и педагогические учреждения, где сотрудничали и Выготский, и Леонтьев. Например, сразу в двух центральных газетах появился “подвал” о ВГИКе под угрожающим названием “Гнездо идеалистов и троцкистов”. Оплот группы Выготского – Академия коммунистического воспитания – в 1930 году тоже попала в немилость, и в 1931 ее “сослали” в Ленинград и переименовали в институт. Во всяком случае, Леонтьев был уволен из нее с 1 сентября 1931 года. О работе в Психологическом институте нечего было и думать, хотя после ухода Корнилова идеи Выготского и его школы были использованы в новой научной программе института (о чем, в частности, идет речь в публикуемом письме А.Н.Леонтьева). К вышедшей в предыдущем году книге Леонтьева «Развитие памяти» пришлось приложить покаянное дополнение с идейной самокритикой.

Все трое – Выготский, Лурия и Леонтьев – стали искать такое место работы, где можно было бы продолжить начатый цикл исследований. Им повезло: всем троим пришло приглашение из Харькова, бывшего тогда столицей Украинской ССР, от украинского наркома здравоохранения С.И.Канторовича. Наркомздрав УССР решил создать в Украинском психоневрологическом институте (позже, в 1932 году, его преобразовали во Всеукраинскую психоневрологическую академию) сектор психологии («психоневрологический сектор»). Пост заведующего сектором был предложен Лурии, пост заведующего отделом экспериментальной психологии (позже он назывался отделом общей и генетической психологии) – Леонтьеву. Официально Алексей Николаевич был зачислен на работу с 15 октября 1931 года. В ноябре 1931 года в должности заведующего кафедрой генетической психологии Государственного института подготовки кадров Наркомздрава УССР был утвержден Выготский , но, в отличие от Лурия и Леонтьева, он в Харьков не переехал, хотя постоянно там бывал – выступал с докладами, читал лекции, сдавал экзамены в качестве студента-заочника мединститута (куда он поступил в том же 1931 году). Впрочем, в его семье вопрос о переезде в Харьков не раз обсуждался и даже стоял вопрос об обмене московской квартиры на квартиру в Харькове . Почему переезд не состоялся – осталось неизвестным. По мнению Е.А.Лурия, дело было в том, что у Выготского (и Лурии) не сложились отношения с руководством Психоневрологической академии . А.Н.Леонтьев рассказывал, однако, что Выготскому были предложены прекрасные условия переезда, и мотивы отказа Выготского от приглашения остались для него непонятными.

Как бы то ни было, к февралю 1932 года в той или иной форме все трое связали свою деятельность с Харьковом и курсировали между двумя городами. Однако только Леонтьев (хотя и Выготский, и Лурия об этом думали) решился переехать в Харьков, перенеся туда средоточие своих исследований. Может быть, это связано с разной жизненной ситуацией всех троих. Выготскому 35 лет, его идеи уже получили профессиональное признание. Вышел ряд его книг: «Педагогическая психология», «Педология подростка», «Этюды по истории поведения» (совместно с А.Р.Лурия). Он болен туберкулезом, предвидит, что ему недолго осталось, и работает, помимо всего прочего, над «Мышлением и речью». Леонтьеву в день написания письма исполнилось 29. Два-три последних года прошли для него полностью под знаком культурно-исторической теории Выготского, и его недавно вышедшая книга «Развитие памяти», в которой он вывел свой известный «параллелограмм развития» — закон замещения внешнего опосредствования психических функций внутренним в процессе их развития – представляет собой наиболее серьезное экспериментальное подтверждение культурно-исторической теории. Цикл исследований завершен, книга вышла, надо решать, что делать дальше.

Об остальном говорит само письмо на десяти страницах формата А4 в ночь перед отъездом.
Оно представляет собой удивительнейший не просто исторический, но экзистенциальный документ. Даже читатель, далекий от психологии и не знающий ничего о перипетиях ее истории в нашей стране, был бы увлечен им, пропуская непонятные места – как рассказом о сильном, незаурядном человеке в момент тяжелого, критического выбора, определяющего дальнейшую судьбу не только его самого, но и дела, с которым он слился и которое стало смыслом его жизни. Этот выбор делается им с полным осознанием, в условиях глобальной неопределенности и с принятием на себя полной ответственности. Жребий брошен, Рубикон перейден ¬– в этом смысл письма. По меньшей мере три слоя можно выделить в этом письме – слой личности в момент экзистенциального выбора, слой межличностных отношений и слой развития идей ¬— и читать его на трех разных уровнях.

Леонтьев начинает с того, что выбор сделан: взят билет, дана телеграмма. Завтра он разрубает узел, который не развязывается. Письмо написано твердым почерком, с характерным для Леонтьева обилием выделений – не только подчеркиваний, иногда двойных (в публикации переданы полужирным шрифтом), но и наклонов слов – рукописной имитацией курсива. Это письмо написано не импульсивно, оно хорошо продумано и выстрадано. Леонтьев констатирует: наше общее дело в кризисе. Выготский, как явствует из письма, не хочет идти на большой разговор. Леонтьев не спешит упрекать его: в конце письма он прямо допускает возможность того, что Выготский прав, этим подталкивая определенное развитие ситуации. Он принимает это как факт, с которым надо считаться, принимая свое решение. Вообще одна из самых интересных особенностей этого документа как личностного поступка – четкое различение Леонтьевым того, что он может сделать сам и того, что от него не зависит, желаемого и действительного. Он понимает неумолимую логику жизни и, вступая в борьбу за свои ценности и свое дело, готовится к худшему. Он говорит о возможности того, что ему придется уйти из психологии, явно не желая этого, как и о возможно неизбежной, но явно нежелательной для него перспективе разрыва с А.Р.Лурией (в письме видно, какую боль вызывает у него разговор об этом), которого он упрекает в этом письме в ряде ошибок, но упрекает как своего. Мы знаем, что, к счастью, ни того, ни другого не произошло: Леонтьеву не пришлось уйти из психологии, и его отношения теснейшей дружбы с Александром Романовичем Лурия выдержали это испытание на прочность.

Леонтьев принимает на себя груз ответственности за все направление в целом и в тексте письма явственно ощущается та тяжесть, которая лежит на его плечах. Его беспокоит, что по мере распространения идей культурной или инструментальной, как она называлась раньше, психологии Выготского она размывается, выхолащивается, сам Выготский не препятствует этому, а увлекающийся, склонный к эклектике Лурия даже вносит в это некоторый вклад. Леонтьев отнюдь не противопоставляет себя Выготскому, и в письме нет ни единого слова, намекающего на какую-то альтернативу; наоборот, он цитирует Выготскому его же письма трехлетней давности, упрекая в отходе от собственных принципов. Леонтьев – с Выготским 1929 года против Выготского 1932-го; он оказывается в этом письме большим приверженцем Выготского, чем сам Выготский, plus royale que le roi , упрекая Выготского в непоследовательности. Напротив, он подозревает, что это у Выготского созрело решение разойтись. “Мы” звучит в этом письме с первых строк до последних, объединяя, кроме Выготского, Леонтьева и Лурии, также ядро будущей Харьковской группы – упомянутых в письме А.В.Запорожца, Л.И.Божович и Н.Г.Морозову. Леонтьев пишет о них не только с любовью («чудесная, преданная и сейчас выдержавшая экзамен на четкость и стойкость группа»), но и с чувством зрелой ответственности («Они – обязывают. Нельзя, чтобы мы не выдержали экзамена!) Он зовет Выготского, подчеркивает несколько раз, что не предъявляет к нему никаких претензий, не знает, как ему работать одному, без Выготского, но чувствует, что поступает правиильно – с точки зрения не узколичных, а именно общих, объединяющих всех троих смыслов и ценностей. И личные отношения, пишет Леонтьев, опять же ссылаясь на письмо к нему Выготского трехлетней давности, вторичны – они сами разрешатся с разрешением основной проблемы, идейной.

Отдельный блок образуют в письме и отдельный интерес представляют теоретические и методологические соображения Леонтьева о культурной психологии. Большую часть из них занимают характерные для Леонтьева и в последующем акценты на философско-методологические основы теории. Из числа конкретных проблем прежде всего появляется проблема психического-психологического, которая через несколько лет станет предметом его докторской диссертации. Проблема функциональных систем и межфункциональных связей – ставшая одной из центральных для всей школы в сороковые—шестидесятые годы. Ключевая роль знака. Наконец, проблема воли и интенции и — в контексте проблемы развития — проблема личности как его субъекта, то есть «проблема активного психологического развития, проблема психологической культуры личности (свободы!) и отсюда ближайшие этические проблемы». Такая постановка вопроса звучит свежо и сегодня. Но эти проблемы вскоре вошли в нашей стране в «черный список» и только в записных книжках и в отдельных фразах, прорвавшихся в публикации самых последних лет жизни мы встречаем волнующую Леонтьева проблему личности не как объекта формирующих воздействий, но как активного, свободного и ответственного субъекта собственного развития, личности, которой он сам предстает в этом письме.
Завершается письмо опять на экзистенциальном уровне. Страх перед будущим, приговор, обреченность на одиночество, чувство нового экзамена, который придется держать в Харькове. И чувство облегчения в последних строках – несмотря на тяжесть, он счастлив, что написал это письмо, и свободен, потому что сделал то, что мог и то, что должен был сделать. Назавтра – прыжок в неизвестность. Потому что судьба культурной психологии – превыше всего.

Продолжение: само письмо