Письмо А.Н. Леонтьева 1932 года и возможный ответ Л.С. Выготского

[laniana.livejournal.com]

Начало: вступительный материал А.А. и Д.А. Леонтьевых

5.2.32
Москва

Дорогой Лев Семёнович,

Завтра я уезжаю в Х[арько]в, у меня взят билет, дана телеграмма — завтра последний срок для моего «самоопределения» в той сложной и мучительно тяжёлой ситуации которая сложилась здесь и там.

Огромное количество вопросов решающей, жизненной важности и безмерной трудности должно быть разрешено завтра. Мне ясно: если узлы не развязываются то в крайних случаях их разрубают. Сейчас именно такой крайний случай. И поэтому-то я буду разрубать их.

Факты упрямы; это не значит, что им не нужно сопротивляться, мне кажется — их нужно только смелей и ясней принимать. На сегодня центральный для меня факт — факт моего фактического одиночества. Наш большой разговор не состоялся и я не могу принять это как «молчаливый» факт — он говорит очень много. Я не хочу и не могу гадать и строить предположения — не берусь расшифровывать его. Я только считаюсь с ним.

А это значит, что я вынужден действовать так, как если бы этот разговор был вовсе невозможен. Первый вывод и первый шаг — это письмо. Прежде всего я хочу «определиться» (прости это глупое слово — нет времени обдумывать выражения!) по отношению к тебе, заключить начатый мной разговор — монологом. Пусть монологом именно, т.е. словами не обязывающими ответом.

Ты сам понимаешь, что сейчас мы как группа связанных идейно людей переживаем огромный кризис. Такие кризисы, такие внутренние конфликты не решаются просто и безболезненно. Чаще всего они решаются выстрелом.

Внешние обстоятельства, огромное давление их на всех нас, непрерывная ситуация «102—104» [?], обливание идущее изо всех углов, ножницы между движением мысли и организационной, внешней стороной работы, отставание конкретной работы и вместе с тем экспансия (ошибка некоторых из нас = А.Р.[Лурия]!) идей — всё это нашу работу как работу общую смяло подорвало, разбило. Сама система идей в огромной опасности (сейчас передо мной документ — типовая разрабатываемая в тезисах СССРовского масштаба программа по психологии — бригадой в составе Вед[ёнова], Шварца, Акимова, Сапира etc — по проэкту А.Р.[Лурия]). И[нститу]т работает (старается работать) по нашим планам. Это — отчуждение наших идей. Это начало полного падения, рассасывания системы.

И поэтому я считаю своим долгом кричать об этом, бить тревогу. Я поставил вопрос об этом перед тобой не случайно, я долго колебался. Мне думается, что поступил правильно; вот что ты писал мне сам два года назад (я сохранил некоторые, дорогие мне, твои письма и сейчас, в решающую минуту перечитал их):
«Итак, строжайший монастырский режим мысли; идейное отшельничество, если будет нужно. Того же требовать от других. Разъяснить, что заниматься культурной психологией — не шутки шутить, не между делом или в ряду других дел, не почва для собственных домыслов каждого нового человека. А внешне отсюда тот же режим организационный… Твёрдо надёюсь на твою инициативу и роль в оберегании этого» (1929).

Я не забыл этой последней фразы — и бью тревогу.
Я не в истерике — я не думаю, что нам нужно разойтись, что тебе нужно остаться без нас, одному (твое м[ожет] б[ыть] стихийное решение, да?). Нужно идти с борьбой дальше! Нужно.
У нас есть чудесная, преданная и сейчас выдержавшая экзамен на чёткость и стойкость группа из 3—4 человек наверное (А.В.[Запорожец], Л.И.[Божович], Н.Г[Морозова]..., может быть остальные. Они — обязывают). Нельзя чтобы мы не выдержали экзамена!
Где пути, как идти дальше, каким путём?
На это могу ответить только словами Ибсеновского Бранта:
— «Любым, лишь прямо к цели!..
Чем круче путь, тем
Он прямей, короче».

Я зову тебя; это не может показаться тебе нелепым: я зову тебя! Это последнее, что я могу сделать в плане нашей общей работы. Решай: я готов принять твой отказ — пусть наши пути разойдутся пути внешние ибо я не верю в возможность идейных расхождений. Я хочу чтобы ты понял главное: я не предъявляю никаких векселей, я ни к чему тебя не обязываю, ни о чём не прошу: я говорю только то, что считаю себя обязанным сказать, обязанным прежде всего перед самим собой!

Без тебя я попробую найти свой путь, может быть он будет лежать вне психологии... Ведь у меня может не хватить сил работать одному, без тебя так, как это нужно, а компенсироваться отсебятиной и халтурой я не хочу. Может быть я смогу найти способ применить свои главные качества: решимость, смелость, твёрдость... Последнее, что я могу отдать этому, «нашему». Как? — не знаю.

«Есть своя выгода, писал ты мне, чтобы И[нструментальная] П[сихология] попала в разряд невыгодных занятий. В частности не могу выразить достаточно сильно, как я высоко ставлю (в этическом отношении тоже) мысль о максимальной чистоте и строгости идеи. Это — наша основная задача — против смешения и «обживания».
Как я жалею теперь, что не случилось так!
Судьба великого шлифовальщика — ее величие умноженное на сознание не одиночества, на сознание поддержки, понимания пусть 2—3 человек, но живых людей ! То, что превращает химеру в реальность! — Помнишь эту свою мысль?
О наших личных отношениях. И здесь не могу не цитировать тебя же — прими эту последнюю (обещаю!) цитату:
«Я в одном поддерживаю тебя до конца и вижу в этом спасение: maximum организационной чёткости и выдержки — это залог и внутренней чистоты исследования, а это suprema lex и ЧИСТОТЫ ЛИЧНЫХ ОТНОШЕНИЙ.
Итак: личные отношения разрешаются вместе с решением основной проблемы. Они автоматически восстанавливаются с восстановлением идейных связей. Это верная мысль. И её я тоже действительно понял.
Теперь два последних вопроса: моё отношение к А.Р.[Лурия] и моё отношение к работе.
О первом кратко:
Ценой любой болезненности, любой жёсткости нужно раскрыть карты. Я раскрываю свои:

J’accuse:
Основное только — 1) не понимание пути, перспективы, не понимание того, что К[ультурная]Пс[ихология] — система и философская, т.е. она не может быть приспосабливаема к той или иной системе фил[ософских]. догм. Её философия не механически прибавляется к ней! Отсюда уйма ошибок: «друзья» из руков[одства?], попытки примирить «внешнее» и «внутреннее», эклектизм, формальное употребление понятий К[ультурной] П[сихологии] («отпирают» замки проблем не понятия in abstr[acto] , а исследование в системе данных понятий!), мысли типа «Здоровое зерно К[ультурной] П[сихологии] — социогенез, остальное от «накручивания» от интеллигентщины etc.
2) Неверное отношение к идеалист[ическим] системам
3) Антрепренёрство, неверное отношение к пятёрке, которое чуть-чуть не раскололо её (но не раскололо!) не нарушило редких, драгоценных личных их отношений.
4) Не верное отношение к самой К[ультурной] П[сихологии]. Недооценка её (как бы парадоксально это не звучало!), т.е. может быть и сверх оценка, но утилитарная, спекуляторская, грубо говоря!
Это всё я страшно примитивно и страшно резко говорю, но нет времени развивать и не хочу смазать, — луче перегнуть в эту сторону. Ты конечно сам внесёшь поправки, сам дополнишь и поймёшь правильно.

Последнее: что я сам думаю о К[ультурной] П[сихологии].
Тоже страшно кратко:
1. Эксплуатация положений К[ультурной] п[сихологии] (применение их к конкр[етным] задачам) сейчас вне главной задачи их дальнейшей собственной разработки — невозможна. Она нарушает логику исследования и ведёт к уплощению основных её понятий.

2. Логика развития системы К[ультурной] п[сихологии] приводит сегодня к необходимости поставить в центре своего внимания задачу философского осмысливания её основных понятий и положений (дизвергенция между фактическим содержанием исследований и степенью разработанности их философск[ой] основы, мировоззрения лежащего в их основе. «Пиктограммщина».)

3. Эта задача (ещё раз об этом в этом плане!) не может быть решена ценой приспособления К[ультурной] п[сихологии] к «стандарту», иначе говоря она не может быть механически вдвинута в тот или иной филос[офский] контекст. — Она сама есть система философская (психологическая философия! — мировоззрение!)

4. Сейчас необходимо ясно поставить «контрольные» и вместе с тем принципиальные вопросы вроде: места труда (ликвидировать пошлость «трудовизма» ), а следовательно и проблема опосредствования развития (я думаю: культурное развитие!); проблема специфических, своих, имманентных психолог[ическому] развитию законов. Может быть даже — понятие психического-психологического, принципиальные пути к изучению психического, т.е. как принципиально это возможно (может быть, здесь физика — маяком!). Главное: личность, как субъект пс[ихологического] развития, то есть проблема активного пс[ихологического] развития, пробл[ема] псих[ологической] культуры личности (свободы!) и отсюда ближайшие этические проблемы.

5. Кроме этих необходимо решать, разрабатывать теоретические вопросы, непосредственно ведущие конкретные исследования.
Мне кажется в их числе: а) Проблема Ф[ункциональных] С[истем]: 1) «возможные» (т.е. как бы квантовые) м[еж]ф[ункциональные] связи и «возможные» функции функций (ведь сист[ема] это – не салат «весна», а нечто предполагающее лишь возможные, т.е. определенные комбинации). в) Детерминация м[еж]ф[ункциональных] связей (условия при которых они возникают, процесс их рождения, факторы (=детерминанты); — здесь эксперимент необходим по искусственному построению их, т.е. необходим «динамический аргумент», эксперимент типа «вращивания»). Здесь необходимо продумать место, роль знака; моё убеждение, вернее интуиция здесь – ключ в знаке! Примерно, в схеме: первые операции с количествами – в восприятии, дальше ф[ункциональная] с[истема] восприятия, интелл[ектуальная] операция. Что превратило воспр[иятие] количеств — эту простую операцию в высшую инт[еллектуальную] функцию? Включение своеобразного знака — понятия числа, т.е. знака, средства интелл[екта] (мышление!) Если это понятие действительно, то восприятие, операции с количествами им именно и включаются в сист[ему] понятийного мышления. Это всё очень грубо и пример случайно не удачный (кажется; — нет времени думать!). c) Проблема «интеллект — воля», т.е. проблема (разгадка проблемы!) интенции (это уже дано!) и d) Личность как сист[ема] в конкр[етных] проблемах, т.е. как формируется.

6. Эти теоретические вопросы не совпадают с принципиальными общими проблемами (не отождествлены), хотя и не нейтральны друг к другу. Они связаны в систему т.е. органически, но (главное!) не переходят друг в друга «проэктивно» (проэктивная геометрия).
Отношение же этих вторых теоретических проблем к исследованию именно проэктивное (т.е. отношение перехода одних в другие проэктивным преобразованием — проэкцией на разные плоскости тех же данных).
Это тоже я выразил очень неясно, главная мысль здесь — не растворить одно в другом. Необходимо: выделить философские проблемы, как таковые они не решаются экспериментально, исследование даёт лишь их непрямую проверку и разработку. Далее: конкретные теорет[ические] положения, регулятивные, ведущие конкр[етные] исследования должны прямо проэцироваться в исслед[ования]. Здесь — слияние, но чем оно больше (оно необходимо!) тем более чёткой должна быть их вычлененность в формулировке проблемы. Т.е. во всяком исследовании должно быть ясно, какую теорет[ическую] проблему оно решает, что даёт К[ультурной]П[сихоло]гии.
Кажется, это — главное по последнему вопросу.
Всё это я пишу, чтобы тебе было возможно более ясным (ограничивает объём письма!) моё отношение к основному.

Итак, опять возвращаюсь к самому себе.
Страшно подумать о будущем. Чувство одиночества — огромная тяжесть. Наш несостоявшийся разговор — твоё не участие (может быть ты прав!) — приговор, решение безмолвно выраженное. Всё больше и больше кажется что нужно будет уйти из пс[ихологии]. С АР[Лурия] вдвоём мне нельзя. Один не справлюсь (не хватит подготовки, школы, etc), по крайней мере если не найду исключительного выхода. До весны — мучительное пребывание в Х[арько]ве. Мучительное, потому что (ты должен это понять!) тянуть так как всё шло последнее время (внутренне, идейно) я больше решительно не могу.
Неужели ты прав, неужели сейчас спасение в твоём одиночестве (в смысле ликвидации нашей общей работы, как общей)?

Я помню твоё гордое «hier stehe ich» , значит не случайно это, значит то, во что так трудно верить — необходимость?
С тобой мне казалось ещё можно всё выправить, наладить с АР, поднять настроение, что-то отрубая, что-то болезненно ликвидируя (может быть разрыв с АР — как трудно это даже писать!), найти новые возможности. Словом выдержать экзамен.

Последнее трудное: мы все будем встречаться (возможно) в работе вместе. Неужели по прежнему, но по новому? Значит нужно перестроить всё с Леб[единским] , ибо мой расчёт здесь был на работу под прикрытием (чёткость, разграниченность это — я уверен почти — сделали бы возможным).
Итак мой монолог неожиданно длинный (в своё оправдание могу сослаться только на известное «не было времени написать короче») приходит к концу. Если говорить прямо — я счастлив что написал это письмо. Я сделал всё что мог здесь. Я не прошу тебя ответить мне. Я — свободен в известном смысле; я сделал всё что мог, всё выяснил о себе с тобой. Надеюсь что мне удастся это и с А[лексанлром] Р[омановичем].
Мне не нужно говорить тебе о том, что меньше всего у меня может остаться хоть какая нибудь доля претензии к тебе.
Твой А.Леонтьев




Нам неизвестно, ответил ли тогда Выготский Леонтьеву — впрочем, Леонтьев и не просил об ответе. Но в архиве А.Н.Леонтьева сохранилось письмо Выготского, датированное 7 августа 1933 года. Это письмо заслуживает того, чтобы привести его полностью:

Дорогой Алексей Николаевич!

Все думал переслать письмо через А[лександра] Р[омановича], но перед его отъездом мы не встретились, отсюда запоздание. Я чувствую уже не первый раз, что мы как будто стоим перед каким-то очень важным разговором, к которому еще, видимо, оба не готовы и потому плохо представляем себе, в чем он должен состоять. Но зарницы его уже были много раз и в последнем письме твоем — тоже, поэтому не могу не откликнуться на него такой же зарницей, чем-то вроде предчувствий (смутных) будущего разговора.

Твоя внешняя судьба решается, видимо, осенью — на ряд лет. Вместе с тем — и наша (и моя) судьба отчасти, судьба нашего дела. Как бы субъективно ты ни переживал “изгнание” в Харьков, какими бы радостями оно ни окупилось (в прошлом и еще больше в будущем), твой окончательный отъезд — объективно, по своему внутреннему смыслу — наша внутренняя, тяжелая, м[ожет] б[ыть], непоправимая неудача, вытекающая из наших заблуждений и прямого небрежения к делу, которое нам поручено. По-видимому, второй раз ни в твоей биографии, ни в моей не повторится, что один раз свершилось, и в истории нашей психологии тоже. Что ж, я стараюсь все это принять по-спинозовски — с горем, но как необходимое. В мыслях с собой исхожу из этого, как из факта, уже случившегося.
Внутренняя судьба не может не решаться в связи с внешней, но, конечно, не определяется ею всецело. Потому-то она мне неясна, в тумане, смутно видится мне — и тревожит самой большой тревогой, какую я переживал за последние годы.

Но раз твоя внутренняя позиция, как ты пишешь, в лично-научном плане откристаллизовалась, значит, и внешнее решение до известной степени предопределено. Ты прав, что от необходимости вести себя двойственно надо избавиться раньше всего. Можно было сделать это — с помощью “абстрагирования” (по-харьковски) или расщепления (по-московски) — независимо от внешних условий кого-либо из нас. Поэтому я считаю это правильным, несмотря на то, что иначе оцениваю все, что произошло с А[лександром] Р[омановичем] (не в благополучном плане). Но об этом как-нибудь особо.

Знаю и считаю верным, что ты внутренне в два года проделал путь (окончательный) к зрелости. Желаю тебе от души, как пожелал бы счастья в решительную минуту самому близкому человеку, — сил, мужества и ясности духа перед решением своей жизненной линии. Главное: решай — свободно.
Твое письмо оборвано на этом, оборву на этом и я свое, правда, без внешнего повода.
Крепко-крепко жму твою руку,
Всей душой твой Л.Выготский.
P.S. Не знаю, приеду ли в Тарусу. Сделаю это только в том случае, если разговор наш назреет, и решусь дать ему исход. Иначе — зачем ездить? Привет М[аргарите] П[етровне] и А[лександру] Р[омановичу] с женой.”


Содержание этого письма Выготского наводит на мысль, что оно представляет собой ответ на письмо Леонтьева, опубликованное выше. Этому отчасти противоречит большой разрыв во времени между двумя письмами; нельзя исключить ошибочность датировки либо письма Леонтьева (т.е. оно относится к февралю не 1932, а 1933 года, что мало вероятно), либо письма Выготского (и тогда оно относится к 1932 году, что несколько более вероятно).

К весне 1934 года относится, вероятнее всего, сохранившаяся чудом открытка Выготского. Дата открытки неразборчива, так как она вообще в очень плохом состоянии. В тексте открытки читаем: “Пока хотел бы двигаться в том направлении, о котором мы сговорились с тобою, твердо ведя внутреннюю линию на полное смыкание наших исследований”. Мы датируем эту открытку именно весной 1934 года, потому что в ней Выготский, в частности, спрашивает у Леонтьева о судьбе тезисов на съезд (имеется в виду явно Первый Всеукраинский съезд по психоневрологии в июне 1934 года, на который Лев Семенович посылал тезисы “Психология и учение о локализации психических функций”).
Сохранилось письмо Маргариты Петровны Алексею Николаевичу от 23 марта 1934 года. Из него видно, что Выготский был намерен пригласить Алексея Николаевича в свой отдел: Маргарита Петровна рассказывает о телефонном разговоре с Лурией, который сообщил, что “сегодня выясняется с базой для ВИЭМа, а вторым вопросом стоишь ты. Выготский ему сказал, что ты ему нужен был бы сейчас, но раз не вышло сейчас, надо тебя брать из других дверей”. И действительно: 13 апреля 1934 года руководство ВИЭМ (Всесоюзный институт экспериментальной медицины) посылает во Всеукраинский Институт научной педагогики бумагу с просьбой не препятствовать переходу Алексея Николаевича на работу в ВИЭМ. Она начинается так: “Ввиду привлечения проф. А.Н.Леонтьева к работе в Психологическом Отделе Московского филиала ВИЭМ в качестве заместителя зав. Отделом…”.

После отъезда Алексея Николаевича произошло следующее.
Лурия в течение трех лет, до 1934 года, бывал в Харькове наездами — по его собственным воспоминаниям, “курсировал” между Харьковом и Москвой (а Выготский – между Харьковом, Ленинградом и Москвой). Недолго пробыла в Харькове и Л.И.Божович – вскоре она переехала в соседнюю Полтаву, в пединститут, хотя продолжала постоянно сотрудничать с “харьковчанами”. Время от времени к ней в Полтаву наезжал и Выготский.

Леонтьев остался в Харькове почти на 5 лет. Он не только возглавлял отдел и был действительным членом Украинской психоневрологической академии, но и – после окончательного отъезда Лурии – принял у него руководство всем сектором психологии (еще раньше, в 1932 году, он был заместителем заведующего сектором). Кроме того, он был заведующим кафедрой психологии Медико-педагогического института Наркомздрава Украины, а позже заведующим кафедрой психологии Харьковского педагогического института и НИИ педагогики (позже – Всеукраинский Институт научной педагогики).
Таким образом, из публикуемых здесь писем А.Н.Леонтьева и Л.С.Выготского, а также из дальнейшего развития событий следует со всей очевидностью, что отъезд Леонтьева в Харьков не был разрывом с Выготским. Во-первых, Леонтьев ехал, чтобы заниматься именно развитием культурной психологии, что было сложно делать в Москве, во-вторых, Выготский и Лурия также получили приглашения на работу в Харьков и одновременно с Леонтьевым начали там работать, хотя не столь решительно, как Леонтьев: не «вина» последнего, что именно он оказался в положении единственного реального лидера Харьковской группы, и что только в Харькове с его помощью сложился сильный коллектив единомышленников, взявших идеи культурно-исторической психологии на вооружение, а в Москве (или где-либо еще) такого коллектива не возникло. В-третьих, на фоне идейного кризиса Выготский сам дистанцировался от содержательного общения, что подтолкнуло Леонтьева к принятию самостоятельных решений, но отнюдь не к какому-либо изменению научных воззрений и человеческих отношений. В-четвертых, отъезд Леонтьева не был теоретическим расколом – ни малейшего намека на это нет в тексте письма, и позднейшие письма и действия Выготского служат этому недвусмысленным подтверждением, заодно опровергая и миф об «измене» и «не восстановившихся отношениях».